Море у горла

14.12.2012

Драматические диалоги
(из книги “Час мыши…”)

На сцене в обоих действиях стол, два стула, настольная лампа.

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ

Помимо настольной лампы, горит верхний свет. По кабинету ходит Михаил Кольцов. Он диктует статью. Секретарь сидит в глубине кабинета.

Кольцов (на ходу бросая короткий взгляд на секретаря). Абзац… Не смущаются соловчане и в те дни и ночи, когда над островом вьётся не лиственная стружка, а снежная метель. Далее абзац. Открываются кавычки. (В этот момент в кабинете появляется бедно одетый человек, не замеченный Кольцовым, он останавливается в нерешительности на входе.) Цитирую (Кольцов подхватывает со стола раскрытый журнал «Соловецкие острова»): «В полярную ночь концлагерь не знает темноты. Среди льдов мы залиты электричеством. Оно в каждой роте кремля, на заводах, мастерских, в театральных уборных, на каждом посту. Когда кончаются работы, начинается своя, домашняя жизнь лагеря. В полярную ночь мы всегда сберегаем свои сердца горячими». Конец цитаты. Кавычки (замечает постороннего). Вы ко мне, товарищ?

Неизвестный (кивает, что-то шепчет).

Кольцов. Обождите немного. Садитесь. У меня срочно в номер. Сейчас закончу (оборачивается к секретарю). Абзац. «Дни» категорически заверяют, что на днях на Соловках умерли последние… Сколько там господа белячки насчитали? (склоняется над столом.) Секунду… Ага, пять… Ну, им из Берлина виднее… Стало быть (снова оборачиваясь к секретарю)… Умерли последние пять человек. А соловецкий журнал в это время пишет деловые рецензии о спектаклях приполярного театра. Двоеточие. Кавычки открываются. Цитата (подхватывает другой журнал): «Сегодня у нас маленькая программа. Сегодня мы слушаем наш струнный оркестр и собственного «Собинова». У него красивый голос и… 49-я статья. Зал полон. Еще бы: сегодня выступают гастролеры, любимцы соловецкого «Большого» театра, того самого, под рампой которого декоратор Иван Иванович Баль изобразил подогревающий лозунг: «Труд без искусства — варварство». Конец цитаты. Кавычки закрываются (снова обращает внимание на стоящего в напряжённой позе незнакомца). Вы садитесь, товарищ, садитесь…

Незнакомец (слегка ежась от последних слов). Благодарствую.

Кольцов (диктуя). В течение года театр на Соловках дал 234 спектакля. В пору бы губернскому центру! И лишь одна тревога грызет озабоченных руководителей. Цитата. Кавычки. «Взяв в основу реалистические методы, не забывать, однако, и о целом ряде постановок и новейших достижений в театральной технике».

Незнакомец (ошеломленно). Вы это серьезно?

Кольцов. Что именно?

Незнакомец. Про одну-единственную тревогу…

Кольцов. Я цитирую журнал (хлопает по раскрытым страницам).

Незнакомец. А сами-то там бывали, на Соловках?

Кольцов. Нет. Но при первой возможности…

Незнакомец (машет рукой). Сплюньте. «При первой возможности». Да знаете ли вы, что это такое?

Кольцов. Немного. Но все-таки. Из этого же, кстати, журнала… Вот (пересказывая). Возник в 21-м году. После гражданской войны. Оказалась масса пленных и многих свезли в Северные лагеря особого назначения. Были они в Холмогорах, Пертоминске, частично около Архангельска. А с 23-го года перевели на Соловецкие острова. Верно?

Незнакомец. Верно-то верно. Но я не об этом. Что там творится — вы знаете?

Кольцов. А вы там были?

Незнакомец (подавленно). Три года. Как раз с 23-го…

Кольцов. За что?

Незнакомец. А в облаву попал.

Кольцов. Не понял…

Незнакомец. Спекулянтов ловили, ну и меня случайно загребли…

Кольцов. А нельзя подробнее?

Незнакомец (неуверенно). Это на Сухаревке было. Шел в аптеку. Мамане за микстурой (Голос гаснет).

Кольцов. Ну-ну.

Незнакомец. Сейчас, сейчас (сдавленно). Тут свистки. Все врассыпную. А я стою, ничего не понимаю. Ну и загребли. Поначалу думал, проверят — выпустят. Я же ни при чем. Я же мамане… (на глазах слезы) Не выпускают. Спрашиваю: «Скоро?» Говорят: «До особого!» А когда это «особое» — молчат. Сутки проходят — сижу. Двое проходят — сижу. А за что — сам не знаю. У меня же ничего не было — ни фомки, ни ножа, ни анаши… Ничего! А дома маманя ждет. Один я у неё. Еще сутки проходят. Белугой реву: «Отпустите, что вы как! Маманя же помирает!» И в дверь стал стучать. А караульщик — гад такой, рыжий с усиками — открыл окошечко камеры и плюнул. Прямо в лицо. Ну тут я не стерпел. «Ах вы, суки — говорю.— Да не чекисты вы все тут, а б… чеканутые! Вон вы кто!»,Так и сказал. А они, верите ли нет, как будто этого и ждали. «А, контра недобитая — раскрылась-таки!» — и к следователю. Там чего-то понаписали и под конвоем повели в соседний дом. Суд не суд — я так и не понял — но сидел за загородкой. Там тоже чего-то написали, меня не спросили. Чего-то объявили и оттуда на извозчике прямиком на вокзал. Много там таких бедолаг собралось. Целый эшелон. Погрузили за решетку и — прямиком на Север…

Кольцов (нарушая паузу). Рассказывайте… Рассказывайте.

Незнакомец (устало, как бы все пережив вновь). А что рассказывать? Попал на эти самые Соловки… Три года отбухал. Вот к вам пришел (торопливо). Где правду искать?.. Тетка говорит: иди к нему, он подсобит. Вот и пришел. Помогите! Христом богом прошу (пытается опуститься на колени)! На вас вся надея!

Кольцов. Успокойтесь. Успокойтесь (подхватывает). Давайте вот сюда (усаживает на диван). Вот так (наливает в стакан воду). Попейте (и пока незнакомец, стуча зубами, пьет, бросает секретарю). Стенограмма!

Незнакомец (ставя стакан на столик). Благодарствую!

Кольцов. Успокоились? Вот и ладно. А теперь по порядку. Как и куда попали на Соловки?

Незнакомец (без охоты). Везли до Кеми. Там была пересылка. Оттуда пароходом на Соловки. Там (устало)… Там сначала попал к «каэрам».

Кольцов (уточняя). К контрреволюционерам?

Незнакомец. К ним самым. Меня же по политике упекли… Прибился, значит, к «каэрам», а они сторонятся. Я же в политике ни бум-бум. Кто такие эсеры, кто кадеты и меньшевики — до сих пор не пойму. Вот они и думают, что я стукач. Пошел к начальству. Мол, так и так. Переведите в другую роту. Ну перевели. Там в основном уголовники были…

Кольцов. Извините — перебью. Вот здесь, в журнале есть статейка. Послушайте (читает): «Не менее интересную категорию заключенных представляют собой нэпманы, спекулянты, контрагенты, казинисты, фальшивомонетчики, контрабандисты и прочая буржуазная накипь советской общественности.

Коснемся прежде всего их быта. Живут они в материальном отношении лучше «каэров». В большинстве своем, на воле у них имеются «дебелые жены» или «добрые папаши», которые периодически снабжают их по радио финансами. Вся эта нэповская накипь живет по своим, каким-то особенным, законам. То, что в нашем обиходе называется «блатом», неизменно сопутствует им в их жизни и работе на Соловках» (поднимает глаза). И далее. «Они чрезвычайно быстро осваиваются с обстановкой принудиловки. Обладая практической смекалкой и имея большой жизненный опыт, они входят быстро в доверие лагерной администрации, будучи практиками-дельцами, они неизменно деловиты. Вот почему этапы принудиловки они быстро проходят и попадают на положение «спецов-промышленников» (снова вскидывает глаза). Это что действительно так?

Незнакомец (отрешенно, как бы издалека). Да-да. Правды нет… Нигде нет… Не-е…

Кольцов. В статейке?

Незнакомец (словно спохватываясь). А? Нет! Нет! Так! То так! Как там (пауза). Как там, так и здесь. Все одно. Там ты навоз. И здесь… А они… Когда ночью…

Кольцов. О чем вы? Вам плохо?

Незнакомец (откликаясь на участие). Плохо, мил человек. Ох, как плохо. Вся душа в кровянке. Веришь нет, вернулся домой, а дома… Маманя-то моя (всхлипывая)… Так и не дождалась лекарства… А дома нет. Не пускают меня. Заняли уже. Была комнатенка. И ту заняли. Помогите, Христом богом…

Кольцов (обрывая, понимая всю тщетность распросов). Документ у вас есть?

Незнакомец (лезет в карман). Вот справка. Больше ничего (сам поражаясь). Ничегошеньки больше. Вот что на мне — больше у меня ничего. Ни дома… Ни мамани… Все (плачет)…

Кольцов (склоняется к столу, что-то быстро пишет). Ну, не убивайтесь так. Возьмите себя в руки. Вы же молоды! Что вы! Видимо, произошла ошибка. Трагическая, но ошибка…

Незнакомец (свистящим шепотом, резко вскинувшись). Ошибка?! А ежели таких ошибок весь лагерь, тогда как!

Кольцов (как бы оправдываясь). Республика наша молодая. Разный народец у власти стоит. И приспособленцы и откровенные, вернее скрытые враги. Трудно разобраться (и без перехода). Вот вам записка. Там адрес указан. Обратитесь. Эти товарищи не подведут. Помогут. Уверен.

Незнакомец (беря записку и свою справку). Спасибо, гражданин товарищ! Спасибо (направляется к дверям, а потом возвращается и торопливо глотая слова, бросает)! А в лагере-то ой! Чего я там насмотрелся… Баба там одна понесла. Так её вместе с ребятенком-то « на комарики»… Знаете как?! Привязывают к столбу в чем мать родила и стой два часа. Это в июне, когда комарье — гнус этот тучами… Стояла она со своим грудничком… Одной рукой его держала, другая к столбу пристегнута… Сначала обдувала его, мальца-то, волосами своими… А где там, коли повязана. Малец-то скулил, заливался. А потом (мотает головой)… Нет, не могу. Как вспомню (вскидывает глаза)… А вы — театр… Вот какой там театр! (умолкает, прищурясъ смотрит на Кольцова). А хотите всю правду?

Кольцов. Валяйте.

Незнакомец. Вот вы. говорите — ошибка. А вот то, что вы пишите — это как называется?..

Кольцов. Я делаю обзор журнала.

Незнакомец. Но в журнале-то вот столько (показывает мизинец) правды. Тогда как? Тоже ошибка?

Кольцов. Вы, наверно, не поняли…

Незнакомец (качая головой). Нет, мил человек, я все понял. И понял не сейчас. Нет у меня власти — я навоз… Дерьмо… Есть власть — я могу делать что хочу. И не важно, как потом это назовут: ошибка или (разворачивается)… Я теперь знаю, что делать. Я все сделаю. Ужо! (Уходит.)

Кольцов (в след). М-да, типаж! (Поворачивается к секретарю, который по-прежнему сидит спиной.) Стенограмму отложите. Потом расшифруете. А сейчас обзор, концовка обзора. Итак, абзац… Никак нельзя сказать, что в зимнее время Соловки суть лучший курорт для отдыха и развлечения. Это невеселое место, СЛОН, и его обитатели, социально опасные изгнанники, сами чувствуют это. Но на СЛОНе живут и трудятся бодрые, верящие в свое исправление люди. Они еще хотят отдать свои силы на строительство новой жизни. По крайней мере, пытаются это сделать. И их твердый голос заглушает удавленное хрипенье клеветников и сплетников. Подпись Михаил Кольцов.

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ

На сцене двое. За столом — человек во френче. По другую сторону — ослепленный светом настольной лампы Кольцов.

Кольцов. Я вас слушаю.

Чиновник (вкрадчиво). Это мы вас слушаем (пауза), гражданин Кольцов.

Кольцов. Вы пригласили меня, вероятно, по делу.

Чиновник. Вот именно по делу (мягко поглаживает лежащую перед ним папку).

Кольцов. Ну так… В чем дело-то?

Чиновник. Дело в папочке.

Кольцов. Не понял (раздражаясь). Это о каком-то родителе или…

Чиновник. В некотором роде «или». Но и о родителе.

Кольцов. Послушайте!

Чиновник. Мы слушаем вас.

Кольцов. О чем?

Чиновник. Вы же сами говорите «послушайте». А нам бы очень хотелось послушать вас. И выслушать.

Кольцов. Вы пригласили меня…

Чиновник. Мы вызвали вас.

Кольцов (не придавая значения). Вы вызвали меня по какому-то вопросу. Вы упоминаете о каком-то родителе, или, как вы изволите выражаться, папочке, с которым я, вероятно, знаком — то ли по службе, то ли лично…

Чиновник. То ли по службе, то ли лично. Детский вопрос (улыбаясь в сторону едва различимого в сумраке и сидящего спиной человека, который, видимо, ведет протокол). Что лучше: семь маленьких слоников над кушеткой или один большой слон?

Кольцов (раздельно, с трудом сдерживаясь). Послушайте, товарищ! Я не располагаю лишним временем. В три у меня редколлегия « Огонька». В пять — встреча в редакции «Крокодила». В семь назначено в «Правде». Я понимаю, что ваша работа — дело тонкое. Что у вас профессиональные тайны. Но если вы хотите, чтобы я вам в чём-то помог, то сообщите конкретно, о ком и о чем идет речь. Я двадцать лет в партии. Если вам недостаточно честного слова большевика, могу подписать бумагу. Только давайте конкретно. Кто этот родитель, что с ним стряслось, наконец, что он натворил?

Чиновник. Вы, Михаил Ефимович! Вы — родитель. Вы натворили. Или как у вас, писателей — сотворили. Малютка прожил всего несколько минут. «А через два часа испустила последний вздох и мать».

Кольцов (в полном недоумении). Потрудитесь объяснить.

Чиновник. Неужто не помните. Ваше же творение. Действие происходит в родильном доме.

Кольцов (припоминая). Вы, вы… о фельетоне?

Чиновник (благостно улыбаясь). А-ха.

Кольцов. Том, что я написал десять лет назад?!

Чиновник. Двенадцать.

Кольцов. Двенадцать. Так что же вы (сдерживаясь)!.. Что вас интересует в этой связи? Мне помнится, выводы были сделаны.

Чиновник. Как сказать?

Кольцов (смотрит вопросительно).

Чиновник. Расскажите об этом. Пожалуйста.

Кольцов. Там же все написано.

Чиновник. Хотелось бы от вас… Лично…

Кольцов. Столько лет прошло. Едва ли я вспомню…

Чиновник. А вы попробуйте.

Кольцов (морщась). Извольте… «…в больнице начались роды с очень сильным осложнением. (Из-за кулис раздаются вопли роженицы.) К роженице пришел врач. Женщина задыхалась, у неё начала синеть кожа по всему телу, пульс становился всё хуже с минуты на минуту. Беглого осмотра было достаточно, чтобы понять, в чём спасение для матери и плода. Нужна была срочно хирургическая операция».

Чиновник (роняя в пространство). Богу — богово, а кесарю — кесарево.

Кольцов. Что?

Чиновник. Продолжайте, продолжайте.

Кольцов. А-а? Да-да.

Чиновник. Продолжайте, продолжайте.

Кольцов. «Но главного врача — хирурга в больнице не оказалось. Его вызвали по какому-то вопросу в народный суд. Врач послал своему товарищу записку в суд и начал спешно приготовлять к его приходу все нужные инструменты и медикаменты. Прошло томительно много времени. Посланец вернулся из суда в единственном числе: врача не отпускают (вопли роженицы усиливаются). Жизнь женщины висела на волоске. Доктор опрометью выскочил и сам кинулся бежать в суд» (вопли стихают).

Чиновник (подхватывая текст и ставя акценты). «Народный судья вел заседание по всем правилам искусства. Он с величественным недоумением поднял брови, когда в камеру ввалился взъерошенный, запыхавшийся человек из больницы. Еле переводя дух, глотая слова, доктор заявил судье, что жизнь больной в опасности и что хирурга нужно сию же минуту отпустить на операцию. И народный судья — это великолепный рабоче-крестьянский Соломон»… (почти мечтательно) Соломон. Царь. Иудейский. Мудрец (улыбаясь). Рабоче-крестьянский мудрец (с иной улыбкой). Рабоче-крестьянский царь (пауза). Соломон. А еще был Солон. Это, кажется, у древних греков (со вкусом). Солон. Забыл историю (восторженно)! Забыл. А географию помню. Соломоновы острова. Почему не Соломоновские? Не Соломоновецкие? Впрочем, это русский язык. По вашей части… Вон у вас как… «рабоче-крестьянский Соломон — он оказался на высоте. Первого врача, хирурга, отпустил. А второго врача, прибежавшего за первым, оштрафовал на двадцать рублей за вторжение (акцентируя) в нормальный ход судебного заседания ». Соломон. Ай да Соломон! Ваша настоящая фамилия Фридлянд?

Кольцов. Да. И я это не скрываю. Как всякий писатель имею право на псевдоним.

Чиновник. А ваш брат?

Кольцов. И он как художник…

Чиновник (уточняюще). Художник-карикатурист. Художник-карикатурист Борис Ефимов. Это что, производное от Ильи Ефимовича Репина? Ка-ри-ка-ту-ри-ист. Но Кольцов у нас уже был. Поэт. А Фридлянд как переводится? Свободная земля? Человек свободной земли… Какой же? «Я другой такой страны не знаю…» Свободная земля. Видимо, оторванная от материка. От основы. От системы. Остров. Сам по себе. Союз большой. А островов у нас немного. Ну-ка, ну-ка, подсоби, география! Новая земля. Колгуев (вкрадчиво). Соловки. Так говорите Солон. Рабоче-крестьянский. Ай-да Солон. Что там было дальше-то?

Кольцов. «… Хирург вернулся в больницу только после конца разбирательства, через два часа (Женский стон). Больная уже почти не двигалась, пульс замирал. Ее судьба была решена. Операцию все-таки начали, пытаясь спасти ребенка. Но было уже поздно. Новорожденный, задохнувшись в теле матери, после извлечения его оттуда прожил только несколько минут. Еще через два часа испустила последний вздох и мать».

Чиновник. Да, плохо у нас ещё обстоит дело с медициной.

Кольцов (в сердцах). Да не с медициной. С судом. Бюрократизм проник в суд!

Чиновник (кивая, секретарю). Бюрократизм проник в советский суд — самый гуманный суд в мире. Или вы не согласны?

Кольцов. С чем? . Чиновник. Сомневаетесь?

(Из-за стены раздается душераздирающий вопль. Он похож на тот женский, но другой.)

Чиновник (с сострадательным пафосом). В муках рождается социалистическая демократия. В муках (пауза). А суд-то, кстати, тот проходил в камере. Не в судебной камере как зале заседаний, а в камере. Стало быть?..

Кольцов. Что?

Чиновник. Стало быть, шло особо важное разбирательство. Судили — не догадываетесь кого? — врага народа.

Кольцов. В двадцать шестом?

Чиновник. По-вашему враги появились только сейчас? А как же тезис о нарастании классовой борьбы? Вы же член редколлегии «Правды». Неужто забыли, гражданин Кольцов (укоризненно)? Забыли. И меня, раба божьего, забыли. Да и то! Двенадцать годиков прошло. В аккурат в 26-м…

Кольцов. Я совершенно ничего не понимаю. Вы меня обвиняете? В чем? Или вы пригласили… вызвали меня в качестве свидетеля? Чего только? Извините, я устал. Я недавно вернулся из серьезной командировки и до сих пор ещё’ не могу прийти в себя.

Чиновник. Как же! Читали, «Испанский дневник». Каждый номер «Правды». Гвадалахара. Толедо. Мадрид. Республиканцы. Но пасаран! А на Север вам не хотелось бы!

Кольцов. Если будет необходимо — поеду.

Чиновник. Ага. Если необходимо… А когда-то говорили «При первой возможности…»

Кольцов. Ну, вот что, товарищ. Если у вас ко мне больше ничего нет, я хотел бы откланяться.

Чиновник. Да-да, конечно. Сейчас вам выпишут пропуск. Сейчас (выдержав паузу)! А не хотите ли на дорожку, так сказать на посошок, один маленький сюжетец. Может, доведётся — разработаете. Глядишь, и я — раб божий, внесу вклад в отечественную литературу. А? А сюжет таков. Представьте (оборотясъ к залу)у вот это — сухой док, камера сухого дока. Монахи здесь лодьи ремонтировали. Преподобные Савватий и Зосима… А в нем люди сидят на скамьях, наши с вами современники, и смотрят на сцену. А на сцене показывают — нас с вами? — не-ет. Вы в доке, на скамье. А меня там (мотает головой) не-ет. Идёт кино «Путевка в жизнь». А в это время позади сцены, позади экрана начинает подниматься створ — задняя стена дока. И по полу, по ногам сидящих прокатываются, как мышата, первые воды. Сидельцы, не отводя глаз от экрана, смешно поднимают ноги, точно в зале ожидания, когда уборщица выливает ведро. Но тут не уборщица, не ведро. Море. Да не просто, а в прилив. Вода подымается. Сидельцы вскакивают. Забираются на сиденья. Самые резвые — и вы с ними — устремляются к тем дверям, через которые зашли, а они — чик-чирик — на запоре. А вода… Створ поднимается выше и выше. А вода прибывает, обстаёт. По щиколотки. По колени. По грудь. Как там в Писании? «И обстали меня воды по грудь мою». По горло. Море по горло. Но горло ниже уровня моря. Заорать? Нельзя. Захлебнёшься. Лишишься ещё одной минуты. Последней. А она так сладостна, эта последняя. Самая последняя. Лучше помолчи. К чему твой глас? Запрокинь голову к небу. Где ты, отец родной! Видишь ли муки мои (пауза)! Ну как?

Кольцов (угрюмо). Занятный сюжет. А вы… вы не боитесь, что выплеснете и младенца.

Чиновник. Так он же умер. Или я не так вас прочитал?

Кольцов. Почти.

Чиновник. Ну что ж. Уточним в следующий раз. До встречи, товарищ Кольцов. До скорой (акцентируя) встречи.

  • Проза
  • Комментарии выключены

Комментарии закрыты.